Неточные совпадения
Раскольников тут уже прошел и не слыхал
больше. Он проходил тихо, незаметно, стараясь не проронить ни единого слова. Первоначальное изумление его мало-помалу сменилось
ужасом, как будто мороз прошел по спине его. Он узнал, он вдруг, внезапно и совершенно неожиданно узнал, что завтра, ровно в семь часов вечера, Лизаветы, старухиной сестры и единственной ее сожительницы, дома не будет и что, стало быть, старуха, ровно в семь часов вечера, останется дома одна.
— Вот оно что! — с
ужасом говорил он, вставая с постели и зажигая дрожащей рукой свечку. —
Больше ничего тут нет и не было! Она готова была к воспринятию любви, сердце ее ждало чутко, и он встретился нечаянно, попал ошибкой… Другой только явится — и она с
ужасом отрезвится от ошибки! Как она взглянет тогда на него, как отвернется… ужасно! Я похищаю чужое! Я — вор! Что я делаю, что я делаю? Как я ослеп! Боже мой!
— Между тем поверенный этот управлял
большим имением, — продолжал он, — да помещик отослал его именно потому, что заикается. Я дам ему доверенность, передам планы: он распорядится закупкой материалов для постройки дома, соберет оброк, продаст хлеб, привезет деньги, и тогда… Как я рад, милая Ольга, — сказал он, целуя у ней руку, — что мне не нужно покидать тебя! Я бы не вынес разлуки; без тебя в деревне, одному… это
ужас! Но только теперь нам надо быть очень осторожными.
Только в эту минуту я понял, отчего происходил тот сильный тяжелый запах, который, смешиваясь с запахом ладана, наполнял комнату; и мысль, что то лицо, которое за несколько дней было исполнено красоты и нежности, лицо той, которую я любил
больше всего на свете, могло возбуждать
ужас, как будто в первый раз открыла мне горькую истину и наполнила душу отчаянием.
Он ожидал, что сам испытает то же чувство жалости к утрате любимого брата и
ужаса пред смертию, которое он испытал тогда, но только в
большей степени.
Но пред началом мазурки, когда уже стали расставлять стулья и некоторые пары двинулись из маленьких в
большую залу, на Кити нашла минута отчаяния и
ужаса.
— Какое счастье! — с отвращением и
ужасом сказала она, и
ужас невольно сообщился ему. — Ради Бога, ни слова, ни слова
больше.
Когда после того, как Махотин и Вронский перескочили
большой барьер, следующий офицер упал тут же на голову и разбился замертво и шорох
ужаса пронесся по всей публике, Алексей Александрович видел, что Анна даже не заметила этого и с трудом поняла, о чем заговорили вокруг.
Что? Что такое страшное я видел во сне? Да, да. Мужик — обкладчик, кажется, маленький, грязный, со взъерошенною бородой, что-то делал нагнувшись и вдруг заговорил по-французски какие-то странные слова. Да,
больше ничего не было во сне, ― cказал он себе. ― Но отчего же это было так ужасно?» Он живо вспомнил опять мужика и те непонятные французские слова, которые призносил этот мужик, и
ужас пробежал холодом по его спине.
Иногда,
большею частью внезапно, это недоумение переходило в холодный
ужас; лицо ее принимало выражение мертвенное и дикое; она запиралась у себя в спальне, и горничная ее могла слышать, припав ухом к замку, ее глухие рыдания.
Клим Самгин подумал: упади она, и погибнут сотни людей из Охотного ряда, из Китай-города, с Ордынки и Арбата, замоскворецкие люди из пьес Островского. Еще
большие сотни, в
ужасе пред смертью, изувечат, передавят друг друга. Или какой-нибудь иной
ужас взорвет это крепко спрессованное тело, и тогда оно, разрушенное, разрушит все вокруг, все здания, храмы, стены Кремля.
Клим выслушивал эти
ужасы довольно спокойно, лишь изредка неприятный холодок пробегал по коже его спины. То, как говорили, интересовало его
больше, чем то, о чем говорили. Он видел, что большеголовый, недоконченный писатель говорит о механизме Вселенной с восторгом, но и человек, нарядившийся мужиком, изображает
ужас одиночества земли во Вселенной тоже с наслаждением.
На дворе, на улице шумели, таскали тяжести. Это — не мешало. Самгин, усмехаясь, подумал, что, наверное, тысячи Варвар с
ужасом слушают такой шум, — тысячи, на разных улицах Москвы, в
больших и маленьких уютных гнездах. Вспомнились слова Макарова о не тяжелом, но пагубном владычестве женщин.
Я
больше не могу, у меня есть терпение, но я могу его лишиться, и тогда… и тогда будут
ужасы.
Она глядела на этот синий пакет, с знакомым почерком, не торопясь сорвать печать — не от страха оглядки, не от
ужаса зубов «тигра». Она как будто со стороны смотрела, как ползет теперь мимо ее этот «удав», по выражению Райского, еще недавно душивший ее страшными кольцами, и сверканье чешуи не ослепляет ее
больше. Она отворачивается, вздрагивая от другого, не прежнего чувства.
Райский вздохнул свободнее, но, взглянув из-за кустов на ее лицо, когда она тихо шла тою же широкой походкой назад, — он еще
больше замер от
ужаса.
— Зачем я не раньше почувствовала…
ужас своего положения — хотите вы спросить? Да, этот вопрос и упрек давно мы должны бы были сделать себе оба и тогда, ответив на него искренно друг другу и самим себе, не ходили бы
больше! Поздно!.. — шептала она задумчиво, — впрочем, лучше поздно, чем никогда! Мы сегодня должны один другому ответить на вопрос: чего мы хотели и ждали друг от друга!..
— Что за дело! — вдруг горячо перебил он, делая
большие глаза. — Что за дело, кузина? Вы снизойдете до какого-нибудь parvenu, [выскочка (фр.).] до какого-то Милари, итальянца, вы, Пахотина, блеск, гордость, перл нашего общества! Вы… вы! — с изумлением, почти с
ужасом повторял он.
Случайно наткнулась она на часовню в поле, подняла голову, взглянула на образ — и новый
ужас,
больше прежнего, широко выглянул из ее глаз. Ее отшатнуло в сторону.
Отречься от себя, быть всем слугой, отдавать все бедным, любить всех
больше себя, даже тех, кто нас обижает, не сердиться, трудиться, не думать слишком о нарядах и о пустяках, не болтать…
ужас,
ужас!
Наконец открыла самый
большой футляр. «Ах!» — почти с
ужасом, замирая, сделала она, увидя целую реку — двадцать один брильянт, по числу ее лет.
Но вдруг лицо его исказилось от страха; он вскрикнул и мгновенно исчез, спрыгнув с окна. Я инстинктивно оглянулся и увидел странное явление, поразившее меня, впрочем,
больше удивлением, чем
ужасом.
«…Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь
ужас, всю трагическую сторону нашего существования? А между тем наши страдания — почки, из которых разовьется их счастие. Поймут ли они, отчего мы лентяи, ищем всяких наслаждений, пьем вино и прочее? Отчего руки не подымаются на
большой труд, отчего в минуту восторга не забываем тоски?.. Пусть же они остановятся с мыслью и с грустью перед камнями, под которыми мы уснем: мы заслужили их грусть!»
А тут, видите, как пошли пожары, все
больше да
больше, сделалась такая неурядица, грабеж пошел и всякие
ужасы.
Рассказы о возмущении, о суде,
ужас в Москве сильно поразили меня; мне открывался новый мир, который становился
больше и
больше средоточием всего нравственного существования моего; не знаю, как это сделалось, но, мало понимая или очень смутно, в чем дело, я чувствовал, что я не с той стороны, с которой картечь и победы, тюрьмы и цепи. Казнь Пестеля и его товарищей окончательно разбудила ребяческий сон моей души.
Так как мне пришлось жить в эпоху исторических катастроф и порожденных ими
ужасов жизни, то я был свидетелем
больших изменений и трансформаций людей.
Не боясь ни людей, ни деда, ни чертей, ни всякой иной нечистой силы, она до
ужаса боялась черных тараканов, чувствуя их даже на
большом расстоянии от себя. Бывало, разбудит меня ночью и шепчет...
Крошечная детская с одним окном и двумя кроватями привела мисс Дудль еще раз в
ужас, а потом она уже перестала удивляться. Гости произвели в детской что-то вроде обыска. Мисс Дудль держала себя, как опытный сыщик: осмотрела игрушки, книги, детскую кровать, заглянула под кровать, отодвинула все комоды и даже пересчитала белье и платья. Стабровский с
большим вниманием следил за ней и тоже рассматривал детские лифчики, рубашки и кофточки.
Как за последний якорь спасения, доктор хватался за святую науку, где его интересовала
больше всего психиатрия, но здесь он буквально приходил в
ужас, потому что в самом себе находил яркую картину всех ненормальных психических процессов. Наука являлась для него чем-то вроде обвинительного акта. Он бросил книги и спрятал их как можно дальше, как преступник избывает самых опасных свидетелей своего преступления.
Такое поведение, конечно,
больше всего нравилось Анфусе Гавриловне, ужасно стеснявшейся сначала перед женихом за пьяного мужа, а теперь жених-то в одну руку с ней все делал и даже сам укладывал спать окончательно захмелевшего тестя. Другим
ужасом для Анфусы Гавриловны был сын Лиодор, от которого она прямо откупалась: даст денег, и Лиодор пропадет на день, на два. Когда он показывался где-нибудь на дворе, девушки сбивались, как овечье стадо, в одну комнату и запирались на ключ.
Страха и
ужаса еще
больше стало в обителях керженских и чернораменских, там все считали для себя поконченным.
В
ужас пришла Аграфена Петровна, услыхавши про раденья и проречения, и
больше слушать не захотела дальше, когда Дуня стала было рассказывать ей о схождениях самого господа Саваофа на гору Городину, а потом на гору Араратскую.
Таким-то образом Сонька Руль, минуя рублевое заведение, была переведена в полтинничное, где всякий сброд целыми ночами, как хотел, издевался над девушками. Там требовалось громадное здоровье и
большая нервная сила. Сонька однажды задрожала от
ужаса ночью, когда Фекла, бабища пудов около шести весу, выскочила на двор за естественной надобностью и крикнула проходившей мимо нее экономке...
Платонов, давно уже отставивший от себя тарелку, глядел на нее с изумлением и даже
больше — почти с
ужасом Ему, видевшему в жизни много тяжелого, грязного, порок: даже кровавого, — ему стало страшно животным страхом перед этим напряжением громадной неизлившейся ненависти. Очнувшись, он сказал...
Когда я с ней познакомился, я пришел в
ужас от тех доводов, которыми составитель ее хотел убедить правительство."Мы, — стояло там, — когда у нас власти хотели вводить оспопрививание — наотрез отказались. У нас перемерло
больше тысячи человек, а мы все-таки оспопрививания не приняли!"Нетрудно было представить себе — какой эффект произвел бы этот аргумент на рейхстаг.
Чуть светало. Я ехал на извозчике по пустынным темным улицам; в предрассветном тумане угрюмо дрожали гудки далеких заводов; было холодно и сыро; редкие огоньки сонно мигали в окнах. На душе было смутно и как-то жутко-пусто. Я вспомнил свое вчерашнее состояние, наблюдал теперешнюю разбитость — и с
ужасом почувствовал, что я болен, болен тяжело и серьезно. Уж два последние года я замечал, как у меня все
больше выматываются нервы, но теперь только ясно понял, до чего я дошел.
Судите же о моем
ужасе, когда книги, маленькие,
большие, всевозможных форматов, всевозможной величины и толщины, ринулись с полки, полетели, запрыгали под столом, под стульями, по всей комнате.
Княжна вся точно съежилась и, продолжая все с
большею силою зажимать рот тетке, впилась глазами в ее глаза, готовые выскочить из орбит в предсмертном
ужасе.
Ведь и я мог бы сделать то же самое!» Его тянуло написать повесть или
большой роман, канвой к которому послужили бы
ужас и скука военной жизни.
Эта картина вышла в воображении такой живой и яркой, что Ромашов, уже давно шагавший частыми,
большими шагами и глубоко дышавший, вдруг задрожал и в
ужасе остановился на месте со сжатыми судорожно кулаками и бьющимся сердцем. Но тотчас же, слабо и виновато улыбнувшись самому себе в темноте, он съежился и продолжал путь.
Карпу Кондратьичу иногда приходило в голову, что жена его напрасно гонит бедную девушку, он пробовал даже заговаривать с нею об этом издалека; но как только речь подходила к
большей определительности, он чувствовал такой
ужас, что не находил в себе силы преодолеть его, и отправлялся поскорее на гумно, где за минутный страх вознаграждал себя долгим страхом, внушаемым всем вассалам.
На эту тему с бесчисленными вариациями сводились все мечты, все помыслы ее, все сновидения, и бедная с
ужасом просыпалась каждое утро, видя, что никто ее не увозит, никто не говорит: «ты моя навеки», — и тяжело подымалась ее грудь, и слезы лились на ее подушки, и она с каким-то отчаянием пила, по приказу тетки, сыворотку, и еще с
большим — шнуровалась потом, зная, что некому любоваться на ее стан.
Тоска и
ужас вызываются не только тем, что кончается и умирает дорогое нам, к чему мы привязаны, но в
большей степени и еще глубже тем, что разверзается бездна между временем и вечностью.
Главное же то, что «холодность» смертной казни и есть самое
большое обвинение против нее, и есть ее
ужас.
Но
ужас в том, что ад создается не только «злыми», не только злом, но в гораздо
большей степени создается «добрыми», создается самим добром для «злых» или для «зла».
Активный дух переживает страх и
ужас безмерно
больший, чем страх и
ужас смерти.
При других обстоятельствах я всю бы жизнь, конечно, отдал пани Вибель, но теперь…» О, как проклинал себя Аггей Никитич за свою глупую историю в Синькове с камер-юнкером, за свою непристойную выходку против пани Вибель, даже за свое возобновление знакомства с добрейшим аптекарем, и в голове его возникло намерение опять сойтись с пани Вибель, сказать ей, что он свободен, и умолять ее, чтобы она ему все простила, а затем, не рассуждая
больше ни о чем, Аггей Никитич не далее как через день отправился на квартиру пани Вибель, но, к
ужасу своему, еще подходя, он увидел, что ставни квартиры пани Вибель были затворены.
— От тебя бежала, — отвечала Мари, — и что я там вынесла —
ужас! Ничто не занимает, все противно — и одна только мысль, что я тебя никогда
больше не увижу, постоянно грызет; наконец не выдержала — и тоже в один день собралась и вернулась в Петербург и стала разыскивать тебя: посылала в адресный стол, писала, чтобы то же сделали и в Москве; только вдруг приезжает Абреев и рассказал о тебе: он каким-то ангелом-благовестником показался мне… Я сейчас же написала к тебе…
Авгарь, побелевшая от
ужаса, делала знаки, чтобы Конон не отворял двери, но он только махнул на нее рукой. Дверь была без крючка и распахнулась сама, впустив
большого мужика в собачьей яге. [Яга — шуба вверх мехом. (Прим. Д. Н. Мамина-Сибиряка.)] За ним вошел другой, поменьше, и заметно старался спрятаться за первым.
Марля мгновенно становилась алой, и, вынимая ее, я с
ужасом видел, что в дыру эту можно свободно поместить
больших размеров сливу ренклод.